Художник   ЛЕВ   РУСОВ

  ВОСПОМИНАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ





        Художник   КИМ СЛАВИН

      Лев Русов, мой друг, товарищ, которого я не мог постичь до конца, в силу его непостижимой универсальности и в силу созданного им самим глубинного, самородного мировоззрения, своего рода внутренней вселенной, в которой он жил, творил, любил, размышлял и соотносил себя с внешним миром. Поэтому была между нами некая дистанция, преодолеть которую, несмотря на мои усилия, не удавалось.

      Он обладал необъяснимой притягательной силой своих размышлений, своих философских откровений, а порой и наивных простодушных заблуждений. Он был мощным творцом в искусстве и его творческий фанатизм был сродни многим выдающимся художникам прошедших эпох. Его отличала глубинная любовь к России, неустрашимое стремление прорваться к ней сквозь века, к ее истокам и попытаться заглянуть в те времена, и в те земли, где жили реальные целеустремленные люди, бывшие в ладу со своей душей и с окружающей их природой. Люди, положившие начало великой нации - нации людей, наделенных разнообразными качествами, главными из которых  являлись таинственная духовность и презрение к универсальному меркантилизму как к конечной цели человечества.

      Говоря о разносторонних творческих дарованиях Льва Русова, я отдал бы предпочтение его необыкновенно мощному живописному дару. В пятидесятых годах на выставке в ленинградском союзе художников, еще до нашего знакомства, я увидел его картины на тему "Тиль Уленшпигель". Я запомнил имя автора, не подозревая, что наши пути пересекутся. В этих работах удивляла раскрепощенная манера
письма и психологизм образов.

       В 1957 году Лев Русов пригласил меня и мою жену Нину Славину в деревню Накол на реке Луга. Там мы были свидетелями создания нескольких портретов, один из которых "Тетя Поля" считаю шедевром русского портретного искусства. А позднее написанная в деревне Павшино "Наташа" мне представляется равной серовской "Девушке с персиками". Смею утверждать, что талант художника не был оценен, также как и многих других русских художников. По мощному живописному языку Льва Русова можно смело поставить рядом с такими художниками как Архипов и Малявин.

       Вижу: на высоком берегу деревня Павшино, внизу большое озеро. На склоне в разнотравье, за большим холстом, в длинной рубахе, босиком вдохновенно работает Лев Александрович Русов. Против солнца в той же высокой траве стоят две милые девушки Зоя и Кира. Им жарко, хочется бежать по склону, бросится в озеро, но они терпеливо позируют, зная, какому человеку и художнику отдают многочисленные и неповторимые часы своей юности.

       Думая о Льве Русове и вспоминая его удалую творческую молодость, естественно обращаешь свой мысленный взор к его "звезде", к Кате, Екатерине Васильевне Русовой, жене, другу, хозяйке дома, вдохновительнице его творчества, героине многих его портретов. Красивая, великодушная, полная самопожертвования, она создала и оберегала тот мир, в котором во всю силу проявился и засверкал творческий дар Льва Александровича.

       Судьбе было угодно рано остановить его на пути к дальнейшему поиску своих идеалов и образов, которые теснились в его неугомонной и пульсирующей душе. Но и то, что сделано Львом Александровичем Русовым будет всегда жить с теми, в чьи бессмертные и благородные сердца всегда верил художник.
 
 
 

Художник   ЮРИЙ ШАБЛЫКИН
 

       В начале 1990-х годов мне принесли на реставрацию несколько свернутых в рулон холстов. Развернув их, я увидел редкие по выразительности портреты молодых женщин. Я испытал волнение, которое возникает только от неожиданной встречи с настоящим искусством. Не разбирая еще подписей, я сразу узнал неповторимый подчерк автора, моего друга и товарища Левы Русова...

      Мы близко познакомились около 1970 года. Больше всего у  Л.Русова мне нравились независимость суждений, доброта, острый ум и абсолютный художественный вкус - вот как у музыкантов бывает абсолютный слух.

      Впечатления от портретов Л.Русова трудно передать словами. Пожалуй, его манеру характеризует живое, неакадемическое восприятие натуры в отличии от взгляда на нее как на нечто неподвижное, мертвое. В его работах натура живая, жизнь бьет ключом и это ощущение живого взгляда живых людей - самое ценное в его портретах.

      Ему удавалось "схватить" мимолетные состояния натуры, которые при длительном позировании ускользают от большинства художников. Он это первое впечатление сохраняет до конца и умеет донести до зрителя. Это нечто непередаваемое словами, но что каждый чувствует, глядя на его портреты. Живое дыхание жизни возникает, когда рассматриваешь его работы "Кира", "Наташа", "Портрет Е.Балебиной", "Портрет молодой женщины в красном" и другие, да и не только женские портреты, но и портреты рабочих, художников, даже натюрморты.

      Хочу вспомнить о двух малоизвестных эпизодах, связанных с Л.Русовым. Когда в начале 1970-х годов мне предложили взяться за реставрацию Голубого зала бывших казарм Финляндского полка, что на большом проспекте Васильевского острова, я пригласил Л.Русова в бригаду художников-реставраторов. В ней были также художники А.Кочетков, В.Никифоров и Г.Максимов. Работа предстояла сложнейшая - нужно было расписать в технике гризайль около 240 кв.м плафона на высоте пятнадцати метров. Это было воссоздание по старым черно-белым фотографиям и фрагментам, оставшимся от старой росписи. Нужно было "войти в стиль" архитектора Штрауберта, изучить аналоги, в частности, в Сенате, в зале Чернышевского, что мы вместе и делали.

       Наконец, были сделаны леса, художественный совет принял эскизы и началась работа. Колера приготовил В.Никифоров, их было около десяти. После разметки плафона началась необыкновенно трудоемкая работа по нанесению припорохов (это кальки, проколотые иголкой по всем контурам рисунка). Мы прикладывали эти кальки к плафону, водили по ним тампоном, сделанным  из марли, наполненным угольной крошкой. Уголь сыпался сверху нам на лица и к концу работы мы были похожи на кочегаров или шахтеров.

       Затем началась работа колерами. Каждому художнику выдавался колер определенного тона, под номером, он его вешал в баночке себе на шею и с помощью муштабеля начинал проходить по рисунку определенным колером. Чтобы хоть отчасти представить, что это за труд, попробуйте в виде эксперимента полчаса подержать руки над головой, задрав голову к потолку, и вы все поймете...

       Когда часть работы была выполнена, мы разобрали участок лесов, спустились вниз и стали рассматривать нашу работу. Тут Л.Русов сделал очень дельное замечание, облегчившее нашу дальнейшую работу. Он предложил использовать не десять, а пять-шесть колеров, сделав более резкими переходы между ними. Действительно, то, что казалось грубоватым вблизи, снизу выглядело прекрасно.

       Работа над плафоном продолжалась около трех лет. Последний год Л.Русов не участвовал в воссоздании плафона из-за ухудшившегося здоровья, но вклад в нашу работу им был сделан огромный.
А в жаркое лето 1972 года мы всей бригадой отправились на месяц отдыхать в Архангельскую область, в мою родную деревню Шожму. Лева взял с собой сына Андрея. Вся эта поездка запомнилась как праздник - ослепительно яркие краски северного лета, разнотравье, рыбалки по рекам Шожма и Моша. Лева ловил хариусов, ельцов, подъязков, щук и налимов. Объедались земляникой, которой были усыпаны все пригорки у деревни, плели берестяные корзинки. Спали мы на сене, на полу и перед сном А.Кочетков читал при свечке "1984" Оуэла.

       Днем Л.Русов с сыном бродил по реке, которая от жары почти пересохла, и собирали камни. Он набрал целый рюкзак камней, напоминающих скульптуры Мура. Река выточила их из известняка. И всю обратную дорогу до железнодорожной станции, восемнадцать километров, Лева тащил этот рюкзак на своих плечах.

       Таким Лева мне и запомнился - ироничным, добрым, мудрым и тонким художником, человеком внутренне свободным.
 
 
 

Художник   ЭДУАРД ШРАММ
 

       Я думаю, мне повезло в жизни, что я встретил Леву Русова и много лет с ним дружил.
Щедро наделенный талантом от природы, он поражал близко знавших его своей чудовищной работоспособностью и энергией. Он мог подолгу работать без сна, еды, без отдыха, как он сам говорил "в экстазе, в истерике". А уж если пил, гулял, то до изнеможения.

       Я звал его "клопом" за то, что он мог сутками обходиться без еды и сна. А он меня звал "пупочкой", по-видимому, за мою вялость и пассивность.

       Его требовательность в работе была беспощадной. Сколько раз я был свидетелем того, как Лева полностью, "от угла до угла" переписывал превосходную, почти законченную работу! Уговаривать его поостыть, начать на чистом холсте было бесполезно. И не всегда  последний вариант оказывался лучшим. Сколько же было этих "запоротых" шедевров!

       Он говорил (о живописи): "Надо брать " "завзято", что приблизительно означало - более остро, преувеличенно. И меня всегда поражало, КАК он "брал"!

       Вообще, в его лексиконе было много таких словечек, придуманных им самим. У меня живопись не получалась и он мне говорил: "Это потому, что ты чистюля, испачкай руки!" Я специально пачкал их в палитре, но это не помогало...

       Однажды Лева сошел с парохода в деревне Накол только потому, что его привлекло название. Это очень характерно для Русова. И интуиция его не подвела: места там оказались прекрасные!. Он и нас заставил их полюбить, именно там и окрепло наше дружество: Ким и Нина Славины, Геша и Гера Багровы, Лева Кузов, "Гоги" (Георгий Антонов)... Это все очень талантливые художники, но мне кажется, что в то время все мы чувствовали себя школьниками в сравнении с его мастерством и хваткой в работе.

       В 1957 г. на фестивальной выставке в Москве работы Русова были отмечены, о них писали в прессе. По этому поводу мы сотворили плакат, который гласил: "Слава Льву Фестивальному!" и повесили его на деревенской улице между домов. Приехав и увидев его, Лева криво ухмыльнулся и произнес со своим некоторым прононсом: "Сволочи!" Но, конечно, был доволен.

       Страстный охотник, рыбак, неистощимый на выдумки, он был душой нашей компании. Нередко мы поклонялись Бахусу, "возлияниям", как он говорил. Приходилось мне даже тащить Леву на "собственном хребте" на пятый этаж его дома. Но и тут не обходилось без выдумки. Помню зимой, сидя в сугробе, мы пили водку, используя вместо стаканов полые соленые огурцы, ими же и закусывая. Впрочем, в другой раз пили из яичной скорлупы....

       Летом Лева любил устраивать в лесу "большие шашлыки". Разводили огромный костер, а наши женщины в лунную ночь танцевали обнаженными на опушке. Это было зрелище!

       На все у Левы было свое особенное, оригинальное мнение, чаще всего идущее вразрез с общепринятым. Так, в то время у нас никто еще не думал об экологии, а он уже тогда возмущался вырубкой леса, истреблением рыбы, дичи, разбрасыванием где попало всевозможных отходов и т.п. Он был человеком, которому до всего есть дело. Никогда и ни к чему Русов не относился равнодушно. Но самым главным для него оставалась работа, творчество.
 
 
 

А. М. ВАВИЛИНА-МРАВИНСКАЯ
 

       Среди немногочисленных друзей Евгения Александровича Мравинского, имевших "право" позвонить в дверь квартиры без предварительной договоренность по телефону, был "Левушка" Русов - так его называли у нас в доме. "Появился - как с неба свалился!", в любое время суток - привычное для хозяев явление.

        Его приход всегда привносил в жизнь свет, улыбку, радость и бескорыстное общение. Знакомство и дружба Евгения Александровича с Левой измерялась десятилетиями, а потому атмосфера бесед была искренней и простой. Левушка был в курсе всех творческих и житейских перепитий Евгения
Александровича, обожал музыку, знал ее, обладал отменной памятью и рафинированным вкусом.

        При встречах оба, как правило, устремлялись в разговоры о природе, рыбалке (удочки, наживки, снасти и т.п.), так как жизнь вне города была для обоих основой творческого заряда, источником духовных запасов. Живой по натуре, темпераментный и разговорчивый, Лева имел в лице Евгения Александровича благодарного слушателя и рассказчика. Вечерние посиделки, конечно, слегка "увеселялись" водочкой и допоздна пересыпались пришвинскими пересказами.

        Лев Александрович любил бывать на репетициях Е.А.Мравинского в Филармонии; обычно прохаживался или сидел в районе ложи "Б". А потом с художественной точностью подмечал всевозможные эпизоды создания произведения, поведения отдельных музыкантов, оркестрантских мимик и хохмочек... После окончания работы иногда заезжали к нам домой пообедать под аккампанимент прошедшего. Лев Александрович мечтал запечатлеть процесс рождения музыки, воссоздать его в красках на холсте.

        Не помню случая, чтобы Левушка пришел с "пустыми руками", всегда приносил и дарил столь любимых Евгением Александровичем вырезанных из дерева персонажей - русских мужичков, и поныне живущих в нашем доме. До сих пор в Усть-Нарве "охраняют" осиротевший приют фигурки "Лесовика", "Чур Меня", "Три бремени" и другие.

        Однажды, приехав к нам в Эстонию (дом Левы был недалеко на Луге), после короткого отдыха удалился в лес и через пару часов возвратился, таща волоком огромную плаху. А надо сказать, что он был уже нездоров сердцем и периодически закладывал в рот маленькие белые горошины.
Я конечно попиливала и журила его за таскание тяжестей, но всегдашний юмор Левы брал верх над увещеваниями.

        Ловко орудуя топориком и стамеской на глазах изумленных хозяев, творил Лева "Шиша". К вечеру на нашем ухоженном газоне гордо водрузился над нависшим кленом свежерожденный двухметровый  добрый, улыбающийся старик. По сию пору его бережно холят, смазывают специальным раствором для дерева и убирают на зиму в дом.

        Приезжал Лева к нам в последние свои годы неспроста: все мечтал написать Евгения Александровича уже немолодым зрелым, известным в мире музыкантом (еще в 1950-е годы им был создан замечательный портрет Е.А.Мравинского). Намерение это не давало ему покоя. После долгих уговоров оба решили провести недельку-другую в совместных приноровлениях к трудному для обоих делу.

        Для Е.А.Мравинского с возрастом процедура "позирования" становилась почти непосильным трудом: сидеть, а не ходить (излюбленное занятие Евгения Александровича),  не "листать улочки" Усть-Нарвы, не шествовать с палкой по лесу или побережью залива... Но, отношение к личности Л.Русова, уважение к таланту победили и Евгений Александрович терпеливо расположился в шезлонге, погрузившись в  "анабиоз" под щебетанье  Левы о себе, семье, работе.... В перерывах обед, недлительный отдых и... снова за кисть.

       За это время были вспомянуты общие друзья, живые и ушедшие, стихи любимых поэтов, перепета тема настырных вмешательств партчиновников в жизнь любого художника...

       В моменты их творчества я старалась быть незаметной, хлопотать по дому. Но иногда подсаживалась к ним, стараясь смягчить напряжение юмором, отвлеченным разговором. Помню, как "открыла Левушке Николая Рубцова, как он просил заново перечитывать его стихи "Добрый Филя", "Тихая моя Родина" и множество других.

       Через неделю потрясение поэтом было вырублено в форме сюиты: Филя с дудками, улыбающийся, простодушный на фоне доски с цитатой: "А об чем говорить". Теперь "Филя", водруженный еще самим Левой на парадном крыльце, приветливо встречает приходящих в дом Евгения Александровича и напоминает о двух замечательных людях, оставивших по себе неизгладимый след.

       Расположенный добротой к Леве, Евгений Александрович все стремился как-то отблагодарить его и в один прекрасный  день подарил ему самый свой любимый американский подвесной мотор к лодке, который до последних своих лет Левушкка успешно пользовал на зависть соседским мужикам.

       Была у Левы Русова еще одна желанная мечта-тема: Е.Мравинский и Д.Шостакович, но болезнь, нехватка жизненного времени и сил не дали осуществить ее в окончательном варианте. Лева и Евгений Александрович долго и неоднократно беседовали о методе воплощения этой идеи, но настолько тема эта монументальна, настолько же и неосуществима, подпираемая отпущенным Богом сроком для обоих.

       Левушка ушел от нас рано, безвременно... Дом наш осиротел по замечательному человеку, чуткому другу и большому талантливому художнику.
 
 
 

Художник   ГЕНРИХ  БАГРОВ
 

       Льва Александровича Русова, большого художника и интереснейшего человека я знал и дружил с ним более 30 лет. Все было: молодость крепкая дружба, совместная работа и нелепые размолвки. Эти тридцать лет мы прожили бок о бок день за днем, в один день вступили в Союз художников... Прекрасный живописец, страстный, все отдающий творчеству, интеллигентный, мудрый, остроумный - он и в других ценил эти качества.

       Оглядываясь сегодня назад, я думаю о том, как Лева обогащал нас своим пониманием жизни и искусства, как неповторимы и прекрасны были многие моменты нашего общения и трудно поверить, что все это было.

       Его особенностью было умение быстро воплощать на холсте живописную идею - сразу и необычайно убедительно, а если работа затягивалась, то многое из найденного терялось.

       Как-то Лева зашел ко мне и позвал вместе писать портрет его жены. Дело было в Павшино. Застекленная веранда в доме на высоком берегу Оредежи. Катерина сидела в светлом платке на фоне самовара, за распахнутым окном - река, лесные дали, простор и все пронизано солнечными бликами! Я закомпоновал по пояс, а Лева - сидящей, с кувшином в руках на коленях.

       Часа через 3 - 4 я заглянул на его холст и обнаружил, что сложнейшая композиция была уже завершена. Великолепный портрет был написан на одном дыхании в изумительной серебристой гамме. Я восхитился работой и неосторожно заметил, что получилось здорово, но, на мой взгляд, мало солнца. "Есть еще завтра и мы внесем солнышко", - сказал Лева.

       На другой день опять писали часа 4. "Ну, вот, пожалуй, хватит. Ну ка, посмотри...". Я обомлел: от вчерашней великолепнейшей живописи почти ничего не осталось, все было замечено, замазано глухо, бесцветно...

       Может быть зря я это рассказываю, но вот всегда вспоминаю такие эпизоды с волнением и печалью, т.к. не раз был свидетелем рождения и утраты живописи изумительной, редкой! Такая щедрость конечно же удел большого таланта. А Лева был выдающимся портретистом, будь то портреты Е.А.Мравинского, В.И.Стржельчика или деревенской девочки Наташи Савельевой. Вы не только поражаетесь сходством, композицией, главное - глаза портретируемого. Глаза были живые и это было больше, чем сходство. В глазах был виден внутренний мир человека и они запоминались в лице более всего другого.

       Л.Русов много писал на пленере, рисунков его я почти не видел. Был он замечательным охотником и рыбаком, спаниэли были членами его семьи всю жизнь. Он любил жизнь и красоту и это ощущалось в его неповторимой живописи.
 
 

 

 Биография    42 картины     Фото

Главная страница     Еще выставки     e-mail